Суббота

- Ну, за нас, за красивых! А если мы некрасивые – значит, мужики зажрались! - Воистину! Дзынь! Субботний вечер. За окном трясёт больными пятнистыми листьями и разноцветными презервативами старый тополь, из хач-кафе под кодовым названием «Кабак Быдляк», доносятся разудалые песни «Долина, чудная долина» и «Чёрные глаза», а мы с Юлькой сидим у меня на кухне, и тихо, по-субботнему, добиваем третью бутылку вина. - Нет, ну вот ты мне скажи, - хрустит хлебной палочкой Юлька, вонзаясь в неё своими керамическими зубами, - Мы что, каркалыги последние, что ли? А? Наклоняюсь назад, балансируя на двух задних ножках табуретки, и рассматриваю своё отражение в дверце микроволновки. Не понравилось. - Ершова, - обращаюсь назидательно, - мы – нихуя не каркалыги. Мы – старые уже просто. Вот смотри! Задираю рубашку, показываю Юльке свой живот. Нормальный такой живот. Красивый даже. - Видишь? – спрашиваю. - Нихуя, – отвечает Ершова, сдирая зубами акцизную наклейку с четвёртой бутылки, - А, не… Вижу! Серёжка в пупке новая? Золотая? Где взяла? - Дура, - беззлобно так говорю, поучительно, - смотри, щас я сяду. И сажусь мимо табуретки. Пять минут здорового ржача. Успокоились. Села на стул. - Ершова, я, когда сажусь, покрываюсь свинскими жирами. Сказала я это, и глаза закрыла. Тишина. В тишине бульканье. Наливает. - Где жиры? - Вот. Три складки. Как у свиньи. Это жиры старости, Юля. - Это кожа твоя, манда. Жиры старости у тебя на жопе, пиздаболка! Дзынь! Дзынь! Пьём за жиры. Хрустим палочками. Смотрим на себя в микроволновку. - Неси наш альбом, Жаба Аркадьевна – вздыхает Юля. Ага. Это значит, скоро реветь на брудершафт будем. По-субботнему. Торжественно несу старый фотоальбом. Смотрим фотографии. - Да… - Через пять минут говорит Юлька, - Когда-то мы были молоды и красивы… И мужики у нас были – что надо. Это кто? Как зовут, помнишь? - А то. Сашка. Из Тольятти. Юльк, а ведь я его любила по-своему… - Хуила. Ебала ты его неделю, и в Тольятти потом выгнала. На кой он тебе нужен был, свисток плюгавый? Двадцать лет, студент без бабок и прописки. - Да. – Соглашаюсь. – Зато красивый какой был… - Угу. На актёра какого-то похож. Джин… Джыр… Тьфу, бля! Не, не Джигарханян… Джордж Клуни! Вспомнила! Пять минут здорового ржача. Переворачиваем страницу. Обе протяжно вздыхаем. - Ой, дуры мы были, Лида… - И не говори… Остервенело жрём палочки. Вся наша жизнь на коленях разложилась. Мы с Юлькой в шестом классе. Мы с Юлькой неумело курим в школьном туалете. Мы с Юлькой выходим замуж. Мы с Юлькой стоим у подъезда, и держим друг друга за большие животы. Мы с Юлькой спим в сарае с граблями, положив головы на мешок с надписью «Мочевина». - Уноси, Жаба Аркадьевна! – звонко ставит пустой бокал на стол Ершова, - Щас расплачусь, бля! Уношу альбом. Дзынь! Дзынь! Хрустим палочками. - Я к чему говорю-то… - делает глоток Юлька, - Какого члена мы с тобой всё в девках-то сидим, а? Год-другой, и нас с тобой уже никто даже ебать бесплатно не станет. Замуж нам пора, Лида… Замуж. Пора. Не знаю. - Нахуя? – интересуюсь вяло, провожая взглядом розовый презерватив, пролетевший мимо моего окна, - Что мы там с тобой не видели? - А ничего хорошего мы там не видели. Так пора уже, мой друг, пора! Рассмотрим имеющиеся варианты. Лёша? Давлюсь, и долго кашляю. Вытираю выступившие слёзы. - Лёша?! Лёша – стриптизёр из «Красной Шапочки»! У Лёши таких как я – сто пятьдесят миллионов дур! - Ну, не скажи… Ты ж с ним целых три недели жила… - Жила. Пока не сбежала. Нахуя мне нужен полупидор, который клеит в стринги прокладки-ежедневки, бреет ноги, и вечно орёт: «Не трогай розовое покрывало! Оно триста евро стоит! Его стирать нельзя!»? Спасибо. Моя очередь. - Витя! – выпаливаю, и палку жру, чавкая. - Булкин?! Нахуй Булкина! Ты помнишь, как в том году мы сдуру поехали с ним гулять на ВДНХ, и как мы с тобой встали у какого-то свадебного салона, а он нам сказал: «Хуле вы туда смотрите, старые маразматички»? Ржём. Дзынь! Дзынь! Юлька вперёд нагнулась, как кошка, к прыжку готовящаяся: - Мишка! Так и знала… - Смешно очень. Мишка вообще-то уже женат. - Не пизди. Он в гражданском браке живёт. Детей нет. Директор. Чё теряешься? Вот пизда. На мозоль прям наступила… - Он жену любит, Юль. Если почти за год он от неё не ушёл – никогда уже не уйдёт. - Дура ты. Он детей хочет. А жена ему рожать не собирается, как ты знаешь. «Чтоб я в себе носила эту склизкую тварь, которая испортит мне фигуру? Никогда!» Тьфу, сука. Гвоздь ей в голову вбить надо за такие слова. – Юлька морщится. – А ты ему роди сына – сразу свалит! - Угу. От меня свалит. Ершова, тебе почти тридцать лет, прости Господи дуру грешную, а несёшь хуйню. Это с каких пор мужика можно ребёнком к себе привязать? Ты дохуя, гляжу, Денисюка к себе Леркой привязала? Выпиваю, не чокаясь. На Юльку смотрю. - А кто тебе сказал, что я Денисюка к себе привязать хотела? Я вообще-то, если помнишь, сама от него ушла, когда Лерке пять месяцев было. Ты не сравнивай хуй с трамвайной ручкой. Обиделась. Так нечего было первой начинать. Мишка – это табу. Все знают. Молча наливаем ещё по одной. Дзынь! Дзынь! Помирились, значит. Смотрю за окно. В «Быдляке» репертуар сменился. Таркан поёт. «Ду-ду-ду». Значит, уже одиннадцать. А ещё за окном виден кусок зелёной девятиэтажки. Смотрю на него, и молчу. Юлька взгляд поймала. Бокал мне в руку суёт. - Давай за Дениску, не чокаясь. Пусть земля ему будет пухом. Пьём. В носу щиплет. Нажралась, значит. Глаза на мокром месте. - Юлька… - скулить начинаю, - Я ж за Дениса замуж собиралась… Мы дочку хотели… Настей бы назвали! Как Динька хотел… Я скучаю по нему, Юль… - Знаю. Завтра его навестим, хочешь? - Хочу… Мы розы ему купим, да? - Купим. Десять роз. Красных. - Нет, белых! - Белых. Как хочешь. Молчим. Каждый о своём. - Юль… - протягиваю палочку, - А зачем нам замуж выходить? - Не знаю… - берёт палочку, и крошит её в пальцах, - У всех мужья есть. А у нас нету. Шарю в пакете с палочками рукой, ничего не обнаруживаю, и лезу в шкафчик за сухариками. - У меня Артём есть. – То ли хвалюсь, то ли оправдываюсь. - А у меня – Пашка… - Запускает руку в пакет с сухарями. - А Артём меня замуж позвал, Юль… - Теперь точно понятно: оправдываюсь. Юлька криво улыбается: - А то непонятно было… И когда? - Летом следующим… Ты – свидетельница… Громко хрустим сухарями, и смотрим в окно. - А у меня поклонник новый. Владиком зовут. Хошь, фотку покажу? – Юлька лезет в карман за телефоном. Смотрим на Владика. - Ничё такой… - Это я одобряю. – Симпатичный. Тоже замуж зовёт? В Юлькиных пальцах ломается ванильный сухарь. Губы растягиваются в улыбке, и тихо подпевают Таркану: «Ду-ду-ду-ду-ду…» - Позовёт. Никуда не денется… А то ж это нихуя несправедливо получается: ты, значит, жаба такая, замуж собралась, а Ершовой хуй по всей роже? Ещё вместе замуж выйдем. Две старые маразматички, бля… Ржём, и хрустим сухарями. За окном – субботний вечер. Старый тополь трясёт больными, пятнистыми листьями, и разноцветными презервативами. В хач-кафе «Кабак Быдляк» поёт Таркан. В куске девятиэтажки напротив, зажегся свет на втором этаже. Завтра купим десять белых роз и пойдём к Денису. А летом мы с Юлькой выйдем замуж. А если и не выйдем – то это не страшно. Семья у нас и так есть. Я. Юлька. Наши с ней дети. Кот. Собака. И мешок ванильных сухарей.